Батлер Октавия

Ба́тлер Окта́вия, Октавия Эстелл Батлер (Octavia Estelle Butler) (22.6.1947, Пасадена, Калифорния – 24.2.2006, Лейк Форест Парк, Вашингтон), афроамериканская писательница, автор научно-фантастических романов и рассказов. Лауреат литературных премий в области научной фантастики, а также обладатель престижного «гранта для гениев» Фонда Джона и Кэтрин Макартур (1995). В 2000 г. удостоена награды Американской ассоциации PEN America за выдающиеся достижения в области литературы. Писательская карьера Батлер началась в 1971 г., когда вышел её первый рассказ «Пересечение» («Crossover»). Во всех произведениях писательница так или иначе освещает проблемы человеческой и межвидовой коммуникации, сосуществования видов и выживания через адаптацию к меняющимся условиям.

Произведения Батлер отмечены детским увлечением комиксами о супергероях и космическими «сагами» золотого века научной фантастики 1930–1950-х гг. (в первую очередь А. Азимова и Р. Хайнлайна). Позднее отношение Батлер к фигуре супергероя изменилось: комикс питает фантазии о силе и власти, но и является источником фрустрации, ведь по отношению к супергерою читатель – обычный человек, посредственность. Проблема иерархичности отношений, которая заложена в образе супергероя, легла в основу первого романа Батлер, «Хозяин матрицы» («Patternmaster», 1976), принёсшего ей известность среди читателей научной фантастики.

По сюжету романа в будущем появляется новый «вид» людей – «псиоников», обладающих телепатическими способностями. Биологические изменения приводят к изменениям социальным: элиминируются все типы отношений и иерархий, кроме доминирования сильного «вида» над слабым – тех, кто обладает «суперспособностями», над обычными людьми. Однако раскол и борьба за власть происходят и внутри группы «псиоников». Взаимосвязь власти и неизбежной иерархичности любых отношений проявляется и в последующих произведениях писательницы. «Даже полностью однородная группа, которую только можно себе вообразить, создаст причины для расслоения и внутренней борьбы», – говорит она в одном из интервью. Позднее она продолжила эту мысль: «В странах, где нет религиозных различий или различий по расовому признаку, люди находят другие основания, чтобы выгородить какую-то группу людей и смотреть на неё свысока» (Перевод наш. – А. З.; Marriott. 2000).

«Хозяин матрицы» связан с ещё одним детским и подростковым увлечением Батлер. В автобиографическом эссе «Позитивная одержимость» («Positive Obsession», 1989) она рассказывает, как в детстве постоянно писала истории, в которых представляла, будто обладает разными сверхспособностями, в том числе телепатией (Butler. 2005.^[1] P. 128). Какое-то время она была убеждена, что с возрастом у неё проявится подобная суперсила, а в колледже Батлер практиковала самогипноз, надеясь развить в себе эту силу (Canavan. 2016.^[2] P. 36). Хотя в 1950–1960-х гг. телепатия ещё могла считаться возможной с точки зрения науки, к 1970-м гг. она уже перешла в разряд псевдонауки и даже суеверия. Всё это побуждало Батлер задуматься, как будет читаться её роман: не слишком ли он «комиксовый» по содержанию и стилю (Canavan. 2016. P. 62).

Батлер постоянно писала и переписывала произведения, испытывая сомнения по поводу написанного, – она продумывала варианты развития истории, перетасовывала сюжетные ходы и персонажей, а также искала свой стиль. В колледже она посещала писательские курсы, а в 1970 г. стала участницей творческой мастерской в Кларионском университете. Это была одна из самых старых из подобных мастерских для писателей-фантастов, где Батлер познакомилась с писателем Х. Эллисоном, который принял её рассказ «Следопыт детей» («Childfinder») для публикации в антологии «Последние опасные видения» («The Last Dangerous Visions»). Антология так и не вышла. Интенсивная работа над текстами была связана с желанием нащупать «метод» создания бестселлеров, однако писательнице это редко удавалось. Неспособность создавать тексты, которые имели бы широкий успех, отчасти объясняется пессимистичным отношением к миру и человечеству, присущим всем произведениям Батлер.

В рассказе «Звуки речи» («Speech Sounds», 1983) действие происходит в мире, охваченном эпидемией некоего вируса, который лишает людей способности к языковой коммуникации. Главная героиня встречает мужчину, который спасает её от нападения обезумевшей банды, – он кажется ей идеальным героем, с которым она будет в безопасности. Однако позднее он ввязывается в драку (чтобы защитить другую женщину и её детей), и его убивает случайная пуля. Поступок оказывается бессмысленным и ненужным – герой не только гибнет сам, но и не способен никого защитить (женщину, которую он бросился спасать, убивают). Напротив, поведение героини (быть незаметной, не встревать в чужие конфликты) показывает себя более эффективным для выживания. В финале обнаруживается, что и дети убитой, и героиня не утратили способности к речи, однако последняя понимает, что для выживания это отличие необходимо скрывать. Героиня оставляет детей у себя, чтобы передать им знания о языке и культуре в надежде, что в будущем они встретят других, кого не затронул вирус, родят своих детей и передадут им полученные знания.

В этом рассказе в концентрированном виде представлены черты, характерные для прозы Батлер. Её героини всегда одиноки, изолированы от окружающих и представляют исчезающее меньшинство; как следствие, они должны выживать – не противостоять обстоятельствам и пытаться их изменить (т. к. это невозможно), а приспосабливаться к ним, идти на компромиссы и меняться, даже если изменения означают утрату своей идентичности – социокультурной и видовой. Выживание индивида менее важно, чем сохранение человечества как вида, которое возможно только через размножение. Обычно герои Батлер – матери (в прямом или косвенном смысле): они гарантируют возможность будущего через репродукцию генетической и/или культурной памяти человечества.

В романе «Родня» («Kindred», 1979), принёсшем Батлер славу и известность за пределами аудитории научной фантастики и уже ставшем классикой американской литературы, афроамериканка из Нью-Йорка 1970-х гг. необъяснимым образом переносится на плантацию в южный штат Мэриленд начала 19 в. Рассказ о столкновении с национальным прошлым, с историей рабства в США может быть прочитан и как повествование о восстановлении «верной» исторической хронологии: героиня должна спасти своего предка, сына хозяина плантации, и тем самым гарантировать своё рождение в будущем. Однако причины поведения героини неоднозначны. Героиня сама становится рабыней, но, несмотря ни на что, постепенно привязывается к дому, его обитателям и другим рабам, – в то же время она чувствует, как попадает под манипулятивное воздействие хозяина, как её «приручают». В результате она не всегда может с уверенностью сказать, что именно руководит ею – инстинкт выживания, личная симпатия или же «рабская» привязанность к хозяину, – когда она раз за разом спасает своего предка. Батлер помещает героиню в ситуацию, в которой необходимо задаться вопросом, в какой степени человек контролирует свои поступки, что именно является стимулом к выживанию и стоит ли это пережитых страданий.

Более радикальную форму сюжет о выживании приобретает в рассказе «Мы все – одна семья…» («Bloodchild», 1984). Тлики, обитатели далёкой планеты, используют людей в качестве инкубаторов для вынашивания личинок будущих взрослых особей. Однако отношение этих существ к людям не похоже на чистую эксплуатацию: Тлики могли бы держать людей в резервациях в качестве домашнего скота, но вместо этого люди и инопланетяне живут «семьями», между видами даже устанавливаются отношения привязанности и симпатии. Рассказ мог бы быть прочитан как история о взаимном доверии и симбиотическом сосуществовании, но при этом отказывает читателю в весомых аргументах в пользу подобной трактовки. Главный герой, юноша, соглашается выносить личинки Тлика, с которым они вместе росли. Однако остаётся неясным, нужна ли вообще инопланетянину человеческая симпатия: возможно, ощущение семейных уз – иллюзия, придающая какую-то осмысленность существованию. Оппозицию герою составляет его мать: она родила детей и тем самым обеспечила продолжение вида, однако индивидуальное выживание для неё лишено смысла, а тот смысл, который предлагают ей Тлики, – манипуляция. Тлики выделяют вещество, которое продлевает людям жизнь и избавляет от болезней, но также действует как наркотик и вызывает зависимость. Мать отказывается от наркотика и тем самым от продления жизни и соглашается на медленное (хотя и естественное) умирание.

Среди героинь Батлер самым радикальным конформистом и приспособленцем считается Лилит Ийяпо из трилогии «Ксеногенез» («Xenogenesis»), в которую входят романы «Рассвет» («Dawn», 1987), «Ритуалы взросления» («Adulthood Rites», 1988) и «Имаго» («Imago», 1989). По сюжету человечество почти полностью уничтожено в результате глобальной войны, остатки людей спасены пришельцами Оанкали, которые преследуют одну цель – меняться: они скрещиваются с новыми видами, пребывая в постоянной динамике генетической трансформации. Для людей политика Оанкали – это политика захвата и подавления слабого сильным, ведущая к уничтожению вида; для Оанкали, называющих себя «торговцами генами», их деятельность направлена не на ассимиляцию людей, а на взаимный обмен, в ходе которого оба вида исчезают, сливаясь в новое существо – гибрид. По словам Оанкали, люди привлекают их предрасположенностью к социальному разделению и культурному разнообразию, но эта предрасположенность вступает в противоречие со страхом различий, которые используются в качестве статусных признаков для создания иерархий и, как следствие, обусловливают неизбежность конфликтов (Butler. 2000.^[3] P. 329). Оанкали предлагают разрешить это, по их словам, фундаментальное противоречие человека. Для осуществления своего замысла они избирают Лилит быть посредником между ними и людьми: она соглашается на изменения ради выживания и подготавливает группу людей для участия в плане Оанкали. Однако внутри человеческой расы происходит раскол, и для многих Лилит становится предательницей.

Трилогия «Ксеногенез» вызвала много споров, выдвигаются разные трактовки отношений Оанкали и людей.

Позитивная интерпретация гибридной сущности пришельцев предлагается, в частности, в работах философа Д. Харауэй. По её мнению, О. Батлер (а также писатели Дж. Расс, С. Дилэни, Дж. Варли, Дж. Типтри-младший и В. Макинтайр) исследует «опыт телесности в мирах высоких технологий», т. е. что означает быть воплощённым в теле в современном мире (Харауэй. 2017.^[4] С. 64). Для Харауэй Оанкали – «воплощённый обмен, диалог, коммуникация», их природа в том, чтобы «служить повивальными бабками самим себе как другим» (Перевод наш. – А. З.; Haraway. 1989.^[5] P. 379). Гибридизация, таким образом, понимается как необходимое условие выживания, т. е. приспособления к меняющимся условиям.

Сторонники негативной трактовки политики Оанкали указывают, что пришельцы – манипуляторы. Они создают для Лилит ситуации, в которых она не может не испытывать к ним симпатии, они «приручают» её, заставляя поверить, что предлагаемое ими – дар, а не акт насилия (Canavan. 2016. P. 134–136). То же самое роман Батлер делает и с читателем: текст зачаровывает, показывает возможность чего-то радикально другого, позитивного «античеловеческого», которое оборачивается мизантропическим «слишком человеческим». Несмотря на их инаковость, Оанкали движет узнаваемая человеческая страсть к потреблению без остатка: они не противопоставлены людям, а развивают некоторые из наиболее экстремальных черт, присущих человеку.

В свою очередь, ставка на постоянную трансформацию, на изменение ради изменения проблематизирует структуру общества Оанкали. Они предлагают избавить людей от инстинктивного биологического автоматизма, обусловленного противоречием интеллекта и иерархичности, которое ведёт к самоуничтожению. Но поведение самих Оанкали и взаимоотношения между ними не менее (если не более) автоматизированы и биологически запрограммированы, что и является основой их бесконфликтного общества.

Батлер в целом считала невозможным построение утопии, такой формы общества, которая устраивала бы всех и исключала бы возможность конфликтов. «Я не люблю утопии просто потому, что не верю в них; то, что представляется утопическим для меня, неизбежно будет адом для кого-то другого», – неоднократно повторяла она (Butler. 2005.^[6] P. 214). По этой причине вариант утопии, который предлагается в позднем рассказе Батлер «Книга Марты» («The Book of Martha», 2003), своеобразный. Бог наделяют Марту силой воплотить любой утопический проект, и героиня придумывает дать каждому человеку способность создавать личные утопии в сновидениях. Утопия, которая предлагается в рассказе, – «антисоциальная», она основана на предпосылке, что желания и мечты не объединяют людей, а, наоборот, вызывают конфликты. Более того, Батлер не считает, что и мечты об утопии, о каком-то лучшем мире, способны объединять людей.

Стиль прозы Батлер – «выхолощенный». Она пишет на языке, который как будто никому не принадлежит. Шори, героиня романа «Птенец» («Fledgling», 2005), – вампир, она страдает амнезией и по ходу развития сюжета заново узнаёт, что означает быть собой. Узнавание себя, однако, не означает восстановления воспоминаний (вернуть их не удаётся), но связано с пристальным анализом собственных телесных, эмоциональных и интеллектуальных реакций. Героиня занимается «самодиагностикой», она проблематизирует связи между физиологическими рефлексами в себе и приобретаемым индивидуальным опытом. Так же и люди, и другие вампиры подвергаются пристальному анализу и наблюдению, в фокусе которого – действия, слова и поступки, показанные как реакции на какие-то стимулы – биологические, индивидуально-личные и/или социальные. Подобный подход к изображению позволяет героине видеть себя в становлении как «другого», а приобретаемый опыт обусловливает дистанцию, с которой она может смотреть на себя же «со стороны» и фиксировать изменения. При этом язык не является частью этого опыта, героиня пользуется им как «ничейным» инструментом анализа, который не обусловлен личностью пользователя, – но именно подобное отсутствие «индивидуальности» позволяет языку изображать кого бы то ни было (человека, вампира, пришельца, животное, растение и т. д.) как «другого» – как «организм в пробирке», наблюдение за которым и интересно само по себе, и может много нам сказать о нас самих.

Творчество Батлер активно исследуется современными учёными в контекстах постмодернистской и феминистской научной фантастики, её также считают, наряду с С. Дилэни, одной из ключевых фигур для течения «чёрной фантастики» в современной культуре, афрофутуризма (Hollinger. 2005^[7]; Yaszek. 2014^[8]; Lavender. 2018^[9]). Тем не менее произведениям Батлер присуща определённая универсальность в отношении изображаемых ситуаций.

В эссе «Потерянные расы научной фантастики» («Lost Races of Science Fiction», 1980) Батлер вспоминает, как в колледже (середина 1960-х гг.) на занятиях по творческому письму преподаватель советовал студентам не вводить чёрных персонажей в истории, только если они не нужны для развития сюжета, т. к. «чёрные герои смещают фокус – они отвлекают внимание от главной темы» (Перевод наш. – А. З.; Canavan. 2016. P. 219). В романах Батлер, наоборот, расовые и гендерные отличия никогда не мотивированы сюжетом, – она создаёт ситуации, в которых иерархические отношения выстраиваются по каким-то другим признакам: например, способность к телепатии в произведении «Хозяин матрицы» или вампиризм в романе «Птенец».

Более того, её героини всегда представляют меньшинство, чаще всего это исчезающий человеческий вид. Но и внутри этого меньшинства героини отделены от остальных: Лилит Ийяпо «чужая» и для Оанкали, и для людей, многие из которых считают её предательницей; Шори – гибрид человека и вампира, она «чужая» для обоих видов. Читательская симпатия по отношению к этим героиням строится не на соотнесении себя с ними по цвету кожи или гендерной принадлежности, а на более универсальных основаниях – способности быть «не таким», осознавать слабость своей позиции и ограниченность возможностей как важной составляющей опыта.